Лобова Т. М.

Категории детскости в творчестве М. Ю. Лермонтова: к проблеме нравственного идеала

Проблема этического идеала, поиски и воплощение которого М. Ю. Лермонтов связывал с целым рядом абсолютных для него ценностей, не раз становилась предметом исследования творчества и собственно личности поэта. «Лермонтов видел две стороны идеала: субъективное совершенствование (в себе) и объективное (в мире)» (Рубанович А. Л. Эстетические идеалы М. Ю. Лермонтова. Иркутск, 1968. С. 8), и к обеим предъявлял самые высокие и бескомпромиссные требования. «… максимализм лермонтовских идеалов поистине безграничен», – отмечает А. Гуревич (Гуревич А. Проблема нравственного идеала в лирике Лермонтова // Творчество М. Ю. Лермонтова. 150 лет со дня рождения. 1814-1954. М., 1964. С. 155). В творчестве Лермонтова запечатлено потрясение этическим несовершенством мира и мужественное отстаивание абсолютных для него ценностей. Мечта о совершенной человеческой личности и о совершенном мироустройстве играла важнейшую роль на всем протяжении его творческого пути. Можно сказать, что нравственный максимализм был неизменной жизненной позицией Лермонтова: если в поздний период творчества он лишь смягчился, но не исчез, то в ранних произведениях о поисках в человеческой природе и в мироздании совершенства говорится как о неискоренимой внутренней потребности. Стихотворения «Слава» (1830-1831), «Когда б в покорности незнанья» (1831), «Исповедь» («Я верю, обещаю верить», 1831) – яркие образцы максимализма представлений поэта о должном бытии человека, разочарования от неправды в социальных и интимных человеческих отношениях, от царящих в мире предательстве, обмане, несправедливости и в то же время сохранения «глубокой веры в жизнь и в людей» (В. Г. Белинский). В. В. Розанов подчеркивал: «Лермонтов сердился действительным серженьем… Байрон с его выкрутасами не под стать серьезному и чистому Лермонтову. Лермонтов был чистая, ответственная душа. Он знал долг и дал бы долг. Но как – великий поэт. Он дал бы канон любви и мудрости. Он дал бы в “русских тонах” что-то вроде “Песни Песней”, и мудрого “Экклезиаста”, … и тронул бы “Книгу Царств”» (Розанов В. В. О Лермонтове // Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995. С. 642-643).

Личности Лермонтова нередко приписывается чуть ли не мефистофелевское коварство, демонизм. При этом забывают, что негодование поэта проистекает не оттого, что он был угрюм и нелюдим, а оттого, что он был человеком больших требований, больших идеалов и стремлений. Именно столкновение максималистичных требований с невозможностью их реализации в действительности является основой презрения поэта к миру. «Демонизм носит, таким образом, вынужденный характер, является нравственной позицией поэта, которую следует отличать от его нравственного идеала» (Гуревич А. Указ. соч. С. 163).

«Субъективное совершенствование» прямо соотносится с проблемой лермонтовской концепции личности, с обостренным интересом художника к внутреннему миру человека. Исследователи отмечают его особое внимание к «физическому составу человека» (А. Л. Рубанович), френологии (В.Ф. Асмус), к «внутреннему человеку» (Б. Т. Удодов). Несомненно, одно из достижений лермонтовского творчества – углубление представлений о реальной сложности природы человека и многомерности структуры человеческой личности.

Исследователями рассматривались различные грани представлений поэта о совершенной личности: интеллект, воля, жизненная активность, стремление к действию и др. Наряду с ними выявляется такая особенность авторского этического идеала, как простота и естественность. Мы включаем в концепцию личности Лермонтова антропологическую категорию детскости, которая является важнейшей «составляющей» его героев. Исследованию категории детскости в творчестве Лермонтова посвящены работы В. М. Фишера, М. Н. Розанова, И. Е. Усок, Д. Е. Максимова, Б. Т. Удодова, Ю. М. Лотмана.

Отметим, что слова «детскость» в языке художника нет – оно появится в произведениях писателей более позднего времени. Вот как описывает Л. Н. Толстой впечатление Левина, произведенное на него Кити Щербацкой: «Когда он думал о ней, он мог себе живо представить ее всю, в особенности прелесть этой с выражением детской ясности и доброты, небольшой белокурой головки, так свободно поставленной на статных девичьих плечах. Детскость выражения ее лица в соединении с тонкой красотою стана составляли ее особенную прелесть, которую он хорошо помнил…» (Толстой Л. Н. Анна Каренина: Роман в 8 ч. Ч. 1-4. Л., 1987. С. 31-32. В цитатах курсив автора). «Детское начало» будет акцентировать в своих героях Ф. М. Достоевский; детскостью наделены герои произведений А. Платонова, Е. Замятина и многих других писателей XX века.

Лермонтов же для характеризации личности своих героев часто употребляет не слово «детскость», а эпитет «детский» или метафорическое сравнение «как ребенок». В. М. Фишером отмечено, что во многих лермонтовских сравнениях и метафорах фигурирует «ребенок»; Б. Т. Удодов указывает на концептуальный характер излюбленного лермонтовского эпитета «детский»; слово «детский», по наблюдению составителей частотного словаря языка Лермонтова, входит в тысячу самых употребительных слов в языке поэта (см.: Частотный словарь языка М. Ю. Лермонтова // Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 717-774). Положенное Лермонтовым начало художественного осмысления антропологической категории детскости как состояния человека, не растерявшего в процессе взросления богатства души, по нашему убеждению, во многом предвосхищает открытия в этой области Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского.

В обыденном сознании понятия «детскость» и «инфантильность» нередко отождествляются, поэтому представляется целесообразным их развести. В русском языке отвлеченные имена существительные на –ость имеют значение качества, свойства. Инфантильность (от лат. infantilis – младенческий, детский) – это задержка в развитии организма и психики. Инфантил отличается незрелостью эмоционально-волевой сферы, что выражается в несамостоятельности решений и действий, чувстве незащищенности, в пониженной критичности, в разнообразных компесаторных реакциях. Четкого же определения понятия «детскость» не существует: в толковых словарях оно трактуется как свойство по прилагательному «детский», т.е. такой, как у ребенка, свойственный ребенку. И лишь в переносном значении «детскость» получает негативную окраску: не свойственный взрослому; ребяческий, наивный, незрелый. «Российский гуманитарный энциклопедический словарь» определяет детскость общо, как «категорию антропологии и эстетики, знаменующую вечное качество человека» (Детскость // Российский гуманитарный энциклопедический словарь: В 3 т. Т. 1. М.; СПб., 2002. С. 577).

Таким образом, понятие «детскость» получает широкое наполнение. В самом общем виде детскость – это то, что осталось во взрослом человеке от ребенка. «Положительная» детскость – это особая ментальность как тип отношения к миру, особое свойство ума, сознания. Это целый спектр эмоциональных состояний и поведенческих реакций, таких, как непосредственность, душевная чистота, светлое, открытое восприятие мира, полная доверчивость, искренность.

Одухотворенное понимание «детскости» раскрывается в Библии, книге, содержащей нравственные заповеди, легшие в основу бытия всех христианских народов. Напутствие Христа «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф., 18:3) не означает призыва к искусственному опрощению, инфантилизму, отрицание роста, развития, умственного и душевного созревания. Наоборот, сохранение в своей душе детскости и означает внутренний «рост» человека. Духовная детскость – это не подражание отдельным чертам, свойственным ребенку, а сохранение в себе детской чистоты восприятия, целостности психики. «Всякое дитя, – писал известный философ, психолог и педагог В. В. Зеньковский, – прекрасно в своей непосредственности и чистоте, всякое дитя в настоящем смысле слова грациозно… лучи высшей красоты исходят от детей, и это делает детство идеалом человека. Слова Христа – не можем мы войти в Царствие Божие, если не станем как дети, – имеют тот смысл, что мы снова должны достигнуть того душевного строя, в котором господство принадлежало бы внеэмпирическому центру личности» (Зеньковский В. В. Психология детства. М., 1996. С. 318-319).

Цель нашей работы – рассмотреть категорию детскости в образах взрослых героев произведений Лермонтова. В образах собственно детей она наиболее очевидна, но будучи обнаруженной в образах взрослых, детскость становится выражением авторской концепции. В применении ко взрослым эпитет «детский» всегда служит у Лермонтова в похвалу им. «На протяжении всего творчества Лермонтова, – отмечает Б.Т. Удодов, – детскость является своего рода критерием целого ряда высоко ценимых поэтом внутренних качеств» (Удодов Б.Т. М. Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. Воронеж, 1973. С. 59).

Антропология Лермонтова во многом генетически связана с романтической эстетикой. В стихотворении «М. А. Щербатовой» («На светские цепи», 1840), в поэмах «Демон» (1829-1839) и «Мцыри» (1839), в образе Максима Максимыча (роман «Герой нашего времени», 1837-1840) детскость героев обусловлена их близостью к природе. Это ставит героев в один ряд с популярными в литературе сентиментализма и романтизма образами «естественного человека». Возникновение идеализированных образов «детей природы» связано, в свою очередь, с интересом русской общественной мысли XVIII-XIX вв. к философским и педагогическим концепциям Ж.-Ж. Руссо.

Так, героиня стихотворения «На светские цепи» представлена как дочь «цветущих степей Украйны», подлинное дитя природы. Ее безыскусная красота и чистота внутреннего облика являют резкий диссонанс «свету», которому она противостоит сохранившейся в ее душе «детской верой» (I, 69; произведения М. Ю. Лермонтова цитируются с указанием тома и страницы по изданию: Лермонтов М. Ю. Собр. соч.: В 4 т. М., 1975-1976. В цитатах курсив автора).

«Любимый идеал» Лермонтова Мцыри – «душой дитя» (II, 81). По природе своего сердца он чужд зла и эгоизма, органически тянется к людям. Мцыри способен удивляться красоте мира, сохранил в себе чистоту, доверчивость, открытость, верность идеалам родной семьи даже в условиях плена и физического сиротства. «Мцыри – “естественный человек” в большей степени, чем другие, близкие ему, персонажи Лермонтова… Не случайно в строфе 4 сказано, что он “душой дитя”, – видимо, не только по поводу его юного возраста, но и с намеком на детскую чистоту его сознания, отразившего “духовное детство” его народа» (Максимов Д. Е. Проблематика и символика поэмы Лермонтова «Мцыри» // М. Ю. Лермонтов: proetcontra. СПб., 2002. С. 668-669).

Детски непосредственна до встречи с Демоном Тамара: «И улыбается она, / Веселья детского полна» (II, 50). Характеризация героини («свободы резвое дитя») и обращение Демона к ней («дитя») подчеркивают детскость Тамары. Однако познание жизни, ее противоречивости оказывается гибельным для гармоничной, естественной натуры Тамары. Любовь к Демону, мир которого, по наблюдению Е. Пульхритудовой, составляет сфера чистого знания, бесплотной абстракции (см.: Пульхритудова Е. «Демон» как философская поэма // Творчество М. Ю. Лермонтова. М., 1964. С. 83), открывает Тамаре ранее неведомые горизонты знания, вырывает ее из блаженного неведения. Постепенно детскость Тамары сменяется грустной и гордой мудростью, чувство единения с природой оставляет ее, когда в героине пробуждается аналитическая мысль, и Тамара неизбежно уподобляется Демону. Демоническое особенно ярко проступает в «странной», «грустной» улыбке мертвой Тамары: «В ней было хладное презренье / Души, готовой отцвести…» (II, 73). Описание мертвого, застывшего лица резко контрастирует с живой улыбкой пляшущей Тамары в начале поэмы. В конце же произведения в улыбке, потерявшей признаки детскости, раскрывается тернистый путь духовного прозрения, пройденный героиней.

Однако, как отмечает известный лермонтовед Б. Т. Удодов, высшим идеалом для Лермонтова было «соединение детской непосредственности чувств и зрелой глубины ума» (Удодов Б. Т. Указ. соч. С. 59). Такое соединение находим в образах Печорина («Герой нашего времени») и А. И. Одоевского («Памяти А. И. Одоевского», 1839).

В Печорине детскость, душевная поэтичность парадоксально сочетаются с эгоизмом, жестокостью, скептицизмом; сам герой неоднократно говорит о своей двойственности. Проблема загадочности Печорина существует и привлекает внимание исследователей. Его образ нередко трактуется как воплощение законченного эгоизма. Однако анализ текста романа показывает, что душа Печорина, по выражению В.Г. Белинского, – «не каменистая почва, но засохшая от зноя пламенной жизни земля», ждущая благодатного дождя, чтобы произрастить роскошные цветы. «К бездушному обольстителю, к “поборнику зла” не привязалась бы Бэла, не тянулась бы Мери, не любила бы такого демонического героя Вера. Не случайно Максим Максимыч при первом же упоминании имени Печорина называет его “славным малым”» (Мануйлов В.А. Можно ли назвать Печорина сознательным поборником зла? // М. Ю. Лермонтов: proetcontra. СПб., 2002. С. 664).

Детскостью отмечены его внешние и внутренние характеристики. Так, рисуя портрет Печорина, автор отмечает: «В его улыбке было что-то детское» (IV, 45). Сердце Печорина трогают слезы слепого мальчика («Тамань»); герой способен горько, неудержимо, как плачут только дети, плакать («Княжна Мери»); наедине с природой он остается поэтом и, отправляясь на дуэль, жадно, как ребенок, любуется каждой росинкой на листьях (там же). «Скрытность характера» и – одновременно – детскость свидетельствуют о многомерности и противоречивости нравственно-психологического облика Печорина.

Детская живость, чистота, непосредственность чувств наиболее гармонично сочетаются с умудренностью жизненным опытом, глубоким умом в образе героя из стихотворения «Памяти А. И. Одоевского». Одоевский был одним из лучших и любимых друзей Лермонтова, и в стихотворении в образе друга автором подчеркнуты наиболее значимые его личностные качества. С одной стороны, он «Из детских рано вырвался одежд / И сердце бросил в море жизни шумной»; с другой, –

В нем тихий пламень чувства не угас:
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий детский смех, и речь живую,
И веру гордую в людей и жизнь иную. (I, 61)

Таким образом, детскость в героях Лермонтова – это особое, высоко ценимое поэтом внутренне качество, достоинство. Характеризуя взрослую природу человека, она связывается поэтом с целостностью личности, выступает для него нравственным идеалом, мерилом нравственного совершенства.