Мамаева Н. Н.

«Светлое» будущее в философии А. и Б. Стругацких

Наконец-то: «Новейший философский словарь» опубликовал статью «Стругацкие» (Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 528). То, что это не просто фантастика, а классика фантастики, стало очевидно давно; и не просто классика фантастики, а в принципе классические произведения классических авторов не только на уровне русской, но и на уровне мировой литературы. Что это не просто художественная литература, а литература философская (как это, впрочем, часто бывает в русской классической традиции) тоже было достаточно очевидно. Надо было, чтобы об этом кто-нибудь сказал вслух на официальном уровне. Это произошло. «Философский словарь», изданный в Минске, уже официально внес Стругацких в ряды деятелей мировой философии. Разумеется, эту работу можно было написать и раньше, но было немного шансов на ее публикацию. Теперь, как минимум, можно ссылаться на авторитет.

Первоначально предполагалось, что эта работа будет называться «Миры братьев Стругацких: философский анализ». Однако в ходе работы тема постоянно разрасталась, и в конце концов выяснилось, что автор замахнулась на слишком большую задачу. Творческое наследие братьев Стругацких достаточно обширно, не столько по абсолютному объему, сколько по тематике и конечно заслуживает не одной или даже нескольких статей, а многих монографий. Поэтому тема как-то сама собой сузилась до социальных проблем в творчестве Стругацких, а именно до возможности проблемы построения идеального общества.

Прежде чем приступать к анализу этих проблем, скажу о том, чему посвящена эта статья и о том, чему она не посвящена. Во-первых, автор ни в коем случае не собирается анализировать личную жизнь Аркадия и Бориса Натановичей Стругацких, ни опираясь на известные факты, ни на интервью, ни на единственную в их творчеству автобиографическую повесть «Хромая судьба». Меня всегда пугала столь популярная в отечественном литературоведении, искусствоведении, а отчасти и в истории философии традиция анализа произведений через жизненную канву их авторов. Раньше особенности творчества выводились из тяжелой судьбы автора, нелегкого детства и противоречий социализации (воспользуемся модным словом). Ныне эти особенности выводятся из имевшихся у автора психических отклонений и явных патологий, а также специфики их сексуальной жизни. По моему мнению, такому, с позволения сказать, «анализу» грош цена. Критик должен анализировать текст, а не жизнь автора, тем более что анализ жизненных перипетий почему-то очень часто осуществляется на уровне статей желтой прессы.

Что я не намерена делать во-вторых? Я не намерена утверждать, что братья Стругацкие, создавая свои произведения, действительно имели в виду именно то, что вычитала из них я. Более того, может быть, они имели в виду не совсем это, или даже совсем не это. Книга пишется для читателя и, отправляя ее в типографию, автор пускает свое детище в свободное плавание. Отныне любой читатель (и критик в том числе) вправе вычитывать здесь то, что ему заблагорассудится, а не то, что имел в виду автор. «Критика – это наука. Как связать, соотнести истерику творца с потребностями общества… Выявить соотношения между тяжкими мучениями творца и повседневной жизнью социума – вот что есть задача критики» (Стругацие А. и Б. Хромая судьба. М., 1993. С. 80). Впрочем, в противном случае само существование критики было бы лишено всякого смысла. Автор вкладывал бы в произведение определенную мысль, читатель без труда ее извлекал. Помехи и искажения имели место в минимальной степени и все всем было бы ясно. Обилие различных прочтений заключается как раз в том, что далеко не все, не всегда и не всем ясно. Существует даже такая точка зрения, что чем больше тех или иных прочтений, версий и толкований допускает то или иное произведение искусства, тем больше его художественная, эстетическая и мировоззренческая ценность. Да иначе и быть не может. Когда автор подробно объясняет нам, что такое хорошо и что такое плохо, это уже не художественное произведение, а нечто другое, инструкция, например. Не исключено, что Стругацкие, будучи гениальными литераторами и гениальными философами, высказали в своих книгах столь глубокие мысли, что я не смогла до них докопаться. Не исключено и обратное, что мне удастся выкопать что-то, что не имели в виду авторы. Во всяком случае, я не претендую и боле того даже настаиваю на том, что взгляд критика не должен совпадать со взглядами автора (в данном случае авторов).

И третье. Данная работа будет посвящена только одному аспекту творчества Стругацких, говоря современным языком, социально-политологическому. Первоначально в этой работе задумывался куда боле широкий охват темы, но философское содержание творчества братьев Стругацких оказалось столь объемным, что для его анализа и даже для краткого перечисления заявленных проблем одной работы явно недостаточно.

Стругацкие оставили нам 28 произведений, дневниковые записи пока еще не доступны широкой публике, но всему свое время, и может быть, дойдет и до этого. Хотя, на мой взгляд, публикации дневников и писем далеко не всегда служит ко благу, а чаще это ни к чему хорошему не приводит.

Но начнем с начала. Не трогая самых первых рассказов, опубликованных в сборнике «Шесть спичек», обратимся к ранней повести «В стране багровых туч». Это классический приключенческий роман 50-х годов. Герои все как один «истинные герои», цель их, несомненно, цель благая. Наши непременно должны победить и победят. Жертвы неизбежны, но они необходимы ради достижения общей цели. Никакой мистики, все тайны будут раскрыты естественнонаучным путем. И в конце трогательная сцена: электронный маяк посылает в космическое пространство пеленги, вызывающие на глазах у героев слезы умиления. Впоследствии сами Стругацкие будут иронизировать над такой литературой: «Последний первопроходец умер под вооруженным флагом, и экран погас» (Стругацие А. и Б. Извне. Путь на Амальтею. Стажеры. Рассказы. М., 1991. С. 290). Примечательно, что эта ирония имеет место все в тех же ранних произведений. Эта цитата из повести «Стажеры», написанная в 1960 спустя 2 года после «Страны багровых туч». Но есть в этом («Страна багровых туч») произведении и еще нечто, не позволяющее отнести его просто к юношеским неудачным опытам. Авторы позволили себе разнообразить типажи. Краюхин и Быков – это классические герои советского приключенческого романа, как и энтузиаст Богдан Спицын. Но наряду с ними в романе присутствует и совершенно не героический любитель покушать Михаил Антонович Крутиков, и байронический хлыщ Юрковский. Причем выясняется, что для совершения подвигов нужны и такого рода люди, для которых казалось бы и пространство советской литературы, и героический жанр совершенно не приспособлены.

Тема счастливого светлого будущего, проходящего на фоне космической экспансии человечества разворачивается и в следующих произведениях Стругацких – «Путь на Амальтею», «Стажеры», «Хищные вещи века», «Возвращение. Полдень. XXII век», «Малыш», «Парень из преисподней», «Далекая радуга», «Трудно быть богом», вплоть до «Жука в муравейнике» и «Волны гасят ветер». Картина счастливого будущего в первый момент завораживает и только потом начинаешь ощущать смутное беспокойство. Нет, вроде бы все замечательно. Герои покоряют космос, совершенствуют безотходные технологии, открывают новые цивилизации, создают мясо для кормящих матерей. Все прекрасно… Только чувство беспокойства все равно не оставляет нас. Даже из этого перечисления мы вдруг осознаем, что светлое будущее на редкость стерильно. Герои не влюбляются, не ссорятся, не рожают детей, а если и рожают, то их воспитанием занимаются интернаты. По-видимому, человеческие чувства в этом гармоничном мире просто не нужны. И дело не в том, что специфика жанра требует отсутствия любовной темы. Любовная тема как раз появляется, только у героев она в основном вызывает осуждение: «В этом отношении я всегда выступал против вас. Молодым девчонкам на дальних базах не место» (Там же. С. 298), «Все мы разведчики. И все дорогое, что у нас есть, должно быть либо далеко на земле, либо внутри нас» (Стругацие А. и Б. Далекая радуга, Трудно быть богом. М., 1964. С. 321), (читай, любви в суровой прогрессовской деятельности нет места), «А в последний год, когда она вернулась каникул, ничего уже не было. Что-то случилось. Наверное, они уже взяли его в свои руки… Он посмотрел сквозь нее и отвернулся. И больше уже не смотрел на нее. Они уже начали превращать его, он уже был почти прогрессор, он уже был на полпути в другой мир, где предают и мучают друг друга» (Стругацие А. и Б. Обитаемый остров. Жук в муравейнике. Волны гасят ветер. Томск, 1992. С. 323). Герои так заняты работой и устройством своего светлого будущего, что им некогда любить, а если и есть когда, то общество этого не допускает. «Я недавно познакомилась с одним школьным учителем. Он учит детей страшным вещам. Он учит их, что работать гораздо интереснее, чем развлекаться» (Стругацие А. и Б. Обитаемый остров. Жук в муравейнике. Волны гасят ветер. Томск, 1992. С. 537). Продолжим эту мысль: учитель вероятно учит детей, что работать вообще интереснее всего на свете. Слова эти кстати принадлежат персонажу, который вызывает (а вызывает ли?) осуждение у авторов, и тем не менее сестра Владимира Сергеевича Юрковского совершенно права.

Вообще можно сделать одно любопытное наблюдение. Чем дальше читаешь и перечитываешь Стругацких, тем чаще начинаешь прислушиваться к мнению отрицательных героев. Юрковская: «Он учит детей страшным вещам» (Стругацие А. и Б. Извне. Путь на Амальтею. Стажеры. М., 1991. С. 152). «Жирный кабатчик» из «Стажеров»: «Но вот он состарится, не сможет больше работать. Чем тогда он будет заниматься, этот мальчик?» (Там же. С. 165). Несимпатичный Павор: «Решение одно: уничтожить массу… Уничтожить девяносто процентов населения, может быть даже девяносто пять» (Стругацие А. и Б. Хромая судьба. М., 1993. С. 165). В их словах есть своя очень неприятная, неприглядная, антигуманная, аморальная, но правда. И, в конце концов, именно они со своим фашизмом, ницшеанством, мещанской моралью и трезвым расчетом оказываются правы.

Светлое будущее столь же невозможно и недостижимо как построение вечного двигателя. Нельзя нарушить законы природы, нельзя нарушить законы развития общества, чтобы там ни пропагандировал Вечерский.

Но вернемся к светлому будущему. В ранних романах это будущее противопоставлено будущему капиталистическому. Особенно ярко эта тема проходит в «Стажерах», где космическая комиссия посещает «социалистические» и «капиталистические» планеты и спутники. Очевидно, что мысль автора такова. Показать, как уродливо выглядит космическое будущее в его капиталистическом варианте, и как оно привлекательно в его социалистической реализации. Но на деле получается совсем иное. Везде на периферии земной цивилизации мы видим практически одно и то же: тяжелый труд, постоянный риск, лучевую болезнь, бессмысленные смерти. Только в одном случае все это делается с целью личного обогащения, а в другом – для того, чтобы доказать, что гравитация распространяется или что кольца Юпитера имеют искусственное происхождение. Вероятно, в 70-х годах, когда писалось это произведение, все, даже самим Стругацким, было очевидно, что второе неизмеримо важнее первого. Однако сейчас мы, повзрослев и став умудреннее, задумываемся: а так ли это? Да и тот же герой Стругацких повзрослевший и постаревший замечает: «Есть, конечно, герои, им бы все на подвиги рваться, Валдайские горы походом покорить или какое иное злодейство совершить. А мы люди маленькие, с нас и воробье по турам довольно» (Стругацие А. и Б. Хромая судьба). Впрочем, и герой тех же «Стажеров» Жилин, и совсем зеленый юнец Юра Бородин в конце концов приходят к выводу, что никакое, даже самое замечательное научное открытие, не стоит человеческой жизни. К этой же мысли, когда, увы, будет уже поздно, придут герои «Далекой радуги».

Да и в светлом земном будущем все достаточно сложно. С одной стороны, все вроде бы прекрасно. Но, тем не менее, сюжет каждой новой повести образует либо драма, либо трагедия. Гибель грозит целой планете из-за снабженческих ошибок и недостатка продовольствия («Путь на Амальтею»). Население другой планеты полностью гибнет в результате неудачного и безответственного физического эксперимента («Далекая радуга»). Попытка помочь другим цивилизациям сократить путь к прекрасному будущему оборачивается тем, что герой, добрый, хороший человек, становится убийцей. Причем не обычным убийцей, уничтожившим пару-тройку негодяев, а супер-убийцей, за которым тянется кровавый след из десятков и сотен умерщвленных («Трудно быть богом»). Представитель гармоничного общества будущего не боится убить человека ради блага этого общества («Жук в муравейнике»). Эта же цивилизация легко жертвует маленьким мальчиком, поскольку контакт с иным разумом оказывается куда важнее («Малыш»), а главное, эта цивилизация постоянно чего-то боится. Боится тлетворного влияния капитализма, а затем микробов мещанства. Боится, что останется без работы: «я постараюсь умереть раньше, чем не смогу работать» (Там же. С. 165). Боится создать технологическую проблему, которую само не сможет решить («Массачусетский кошмар»). Боится мифических Странников. Наконец, боится любого вмешательства в ее дела. «Вы построили вокруг себя угрюмый мрачный мир, мир угроз, мир страха и подозрительности… Почему? Откуда! Откуда у вас эта космическая мизантропия?» (Стругацие А. и Б. Волны гасят ветер). Она постоянно творит благо и безумно боится сама оказаться объектом такого блага. Таким образом, жизнь в середине XXII века оказывается совсем не благополучной.

Как объяснить этот феномен? Можно предложить такой вариант объяснения. Все это не более, чем критика коммунистического представления о светлом будущем. И прозорливые, и хитроумные авторы просто таким образом маскировали свое негативное отношение к коммунистическому космическому будущему, и под воспеванием у них на самом деле была спрятана критика, только объяснение это наверно слишком простое. Неблагополучны ведь по большому счету и все другие цивилизации, которые попадают в нашу точку зрения. Тагора панически боится всех нововведений, людены в своем превосходстве над людьми бесконечно одиноки, Надежда попадает в техногенную катастрофу. Да и другие миры Стругацких тоже отнюдь не гармоничны, например, Лес с его женской цивилизацией или мир «Хищных вещей века» и «Пикника на обочине», где действие происходит отнюдь не при социализме. А что происходит в произведении «За миллиард лет до конца света»? Какой-то высший разум или сами законы природы не позволяют осуществляться прогрессу, потому что прогресс губителен, а то, что при этом гибнут люди, этим разумным или стихийным силам совершенно безразлично. Дело не в том, что социалистическое будущее на самом деле неосуществимо. Дело в том, что нереальна сама идея светлого будущего как такового.

Социология сейчас уже пришла к признанию этого печального факта. Системный подход безжалостен, но справедлив, особенно когда мы применяем его к человеку. Самой устойчивой структурой, как ни крути, является пирамида. Поэтому в обществе всегда должен присутствовать какой-то «низший слой». Слой неимущих, обиженных, обездоленных. «Ежели чего в одном месте прибавится, то в другом обязательно убавится». Счастье не возникает из ничего, а его количество не может постоянно увеличиваться. За счастье нужно платить, и чем большего счастья мы хотим добиться, тем дороже должна быть цена. Поэтому человечество и вынуждено платить за гармоничный надежный, спокойный мир на земле человеческими жизнями. Жизнями тех, кто даже не угрожает, а гипотетически может угрожать этой цивилизации (Лев Абалкин), жизнями тех, кто работает в космосе, занимаясь новыми научными разработками, которые впоследствии превратятся в ту производительную силу, которая и позволит земле жить беспечально (герои «Возвращения», «Стажеров», «Пути на Амальтею», все население планеты Радуга); жизнями тех, кто пытается улучшить существование на других планетах. (Все прогрессоры в какой-то степени либо потенциальные смертники, либо потенциальные убийцы). Причем это не беспристрастный анализ со стороны, анализ критика, который анализирует выдуманный мир. Сами герои этого будущего рая тоже осознают проблемы своей цивилизации: «Потому что либо прогрессорство (при том, что большинство землян на дух не выносят прогрессоров), либо нечего Земле соваться во внеземные дела» (Там же. С. 228). Неудивительно поэтому, что Стругацкие в своем последнем так и не написанном романе пришли к выводу, что счастливое будущее Земли просто-напросто невозможно и за этой «оптимистической трагедией» стоят какие-то грозные и неведомые силы. В черновике их последнего так и не написанного романа культурный и интеллигентный представитель Островной империи в ответ на рассказ прогрессора о достижениях земной цивилизации вежливо замечает: «Интересная утопия», а затем спокойно по пунктам объясняет, почему описанная им ситуация не может существовать на самом деле, а может быть только утопией. На самом деле счастливое будущее действительно возможно. Оно вполне достижимо и это не утопия. Только надо иметь в виду, что все на свете требует жертв. Требует их и счастливое будущее. Если человечество готово платить смертями, аморальными поступками, предательством за свое светлое будущее, то оно вполне может его иметь.

Эта же мысль достаточно последовательно проводится и в других произведениях Стругацких. Что нужно прекрасным амазонкам из Леса для достижения всеобщей гармонии? Немного: просто уничтожить половину населения планеты, всех мужчин. Что нужно герою того же романа Перцу для того, чтобы заставить Управление работать нормально – немного, просто предложить группе искоренения Леса самоискорениться с помощью огнестрельного оружия. Счастье для героя «Пикника на обочине» вполне достижимо. Он даже не просит счастья только для своей девочки или для своей семьи, он просит «счастья для всех, и пусть никто не уйдет обиженным» (Стругацие А. и Б. Пикник на обочине). Только на алтарь Золотому Шару, который обеспечит это всеобщее счастье, нужно принести жизнь чужого сына. Возникает сомнение, что прекрасные вундеркинды из «Гадких лебедей» тоже сумеют построить свой мир без каких-либо жертв. Они, правда, обещают не разрушать старый мир, но как минимум один город они погубили, сделав все его население беженцами. А судьба беженцев, как мы убедились на горьком примере своей страны, весьма нелегка, и вряд ли Господин Президент сумеет и сочтет нужным позаботиться о них. Они, правда, обещают, что ничего не будут трогать и сумеют построить новый мир благодаря энергии «травы и земли, воздуха и воды», только главный герой, умудренный опытом и изрядно побитый жизнью, им не очень-то верит. Да, он всей душой на их стороне, но червь сомнения его постоянно грызет. Так неужели стабильное гармоничное общество все же невозможно?

Нет, возможно, отвечают нам Стругацкие. И предлагают вариант такого общества в «Граде обреченном». Только вариант этот уж очень кощунственный. Даже страшно писать. Вполне благополучное и стабильное общество создает обычный «унтер-офицер вермахта, солдафон, недоучка». Создает его путем относительно небольших жертв, ну расстреляли десяток-другой сумасшедших, среди которых оказалось несколько нормальных, но по сравнению с глобальным жертвоприношением «Далекой радуги» или «Улитки на склоне» это ерунда. И ведь немногое требуется: введение цензуры, создание организации, которая следит за всеми в лице господина Варейкиса (то ли ЦРУ, то ли ГРУ, то ли ФСБ, то ли КГБ; кстати, в социалистическом будущем такая организация тоже существовала, и называлась она КОМКОН-2); подкармливание властью более-менее образованных и здравомыслящих людей, чтобы идеи подавали. Предусмотрено все, даже Светлая мечта – Великая Стройка. И ведь неплохо получилось: преступность ликвидирована, подбор на рабочие места осуществляется строго по науке, павианов на улицах нет, очередей на мусоросборниках тоже и все практически довольны, кроме Изи. Но Иосиф Кацман это уж такой типаж, интеллигент-еврей, которому надо вечно брюзжать и который даже на Земле Обетованной будет недоволен. Правда, кое-чем все же пришлось пожертвовать, в Городе нет ни литературы, ни искусства. И, по-видимому, не будет. Эта жертва, наверное, оказалась самой глобальной.

Литература и искусство исчезают там, где исчезают язвы общества, движения и противоречия. Впрочем, и тут просматривается определенный выход. Гейгер отнюдь не дурак, и понимает, что стагнация чревата гибелью, поэтому его и тревожит отсутствие искусств и гуманитарных наук, поэтому он и отправляет экспедицию в неизведанное, практически в никуда, потому что движение нужно. Страшненькой получается гармония. Авторитарное государство, во главе которого стоит бывший фашист, которому верно служит прикормленная им интеллигенция. А, собственно говоря, почему страшненькая? Чем она хуже светлого социалистического будущего, мира Тагоры или Леса? Здесь хотя бы жертвы приносятся минимальные. И этот вариант реально осуществим.